Галина Юшкова: «Геннадий никогда не менял своих убеждений»

14 марта исполнилось бы 85 лет талантливому прозаику, поэту, драматургу, лауреату множества литературных премий, народному писателю республики Геннадию Юшкову. Автор нескольких романов, десятков рассказов и сотен стихов никогда не писал автобиографических текстов, при этом немало литературных строк посвятив тем, с кем свела его судьба. Геннадий Юшков всегда был открытым, честным и принципиальным человеком, хотя для многих оставался загадкой, так как не любил говорить о себе. Некоторыми малоизвестными страницами из жизни писателя с «Республикой» накануне памятной даты поделилась его спутник, жена Галина Евгеньевна Юшкова.

– Вы пишете мемуары о своем муже. Наверное, это непросто – писать воспоминания о дорогом человеке?

– Это очень сложно, у меня все время ощущение, что он стоит или сидит рядом, молчит. Иногда посылает какие-то весточки в виде листиков с деревьев, которых и нет вокруг, как будто хочет этим что-то сказать. Может, просто утешает, говорит, чтобы я не отчаивалась из-за неприятностей, которые посыпались после его ухода.

– Геннадий Юшков был одной из последних величин – тех, кого по праву можно было назвать совестью народа. Интересно, а из какой почвы вырастают такие столпы?

– Отец Геннадия скончался за три месяца до рождения сына. Мать – Анна Васильевна работала в колхозе, а за ребенком присматривала ее старшая сестра, уже пожилая женщина, очень строгого характера. Зато мать сына безмерно любила, чрезвычайно баловала, называла Денадеюшкой. Зимой по вечерам она рассказывала ему сказки, которые часто сама и сочиняла, если все известные ей сказки были уже несколько раз рассказаны. Ее неволшебные сказки ему нравились больше, потому что они были про такую же жизнь, какая была у него. Когда кончилось младшее детство, Гена стал внимательно присматриваться к окружающим, особенно к своим товарищам: кто добрый, кто жадный, кто честный, кто вороватый, кто надежный друг, а кто и предать может. И всегда делился с матерью своими наблюдениями. Не очень разговорчивая с людьми, она его выслушивала и помогала разобраться в детских спорах и характерах, при этом всякий раз говорила, что если кто-то плохо поступил, то это не значит, что он совсем плохой, в другой раз он поступит верно. Гена всю жизнь помнил эти разговоры с матерью.

Читать он научился рано. К семилетию мама подарила ему «настоящую» книгу, роман Василия Юхнина «Алая лента». Гена рассказывал, как семилетним мальчишкой он зачитывался этим романом, зримо представляя себе охоту в нашей парме – тайге. Учиться в школе Гене было не так интересно, но учился он хорошо. Первые четыре года это была школа в родной деревне Красная. Она размещалась в обычном деревенском доме, разделенном на две половины, в одной учились первые и третьи классы, а в другой – второклассники и четвероклассники. Когда первоклассники, что занимались по соседству, только начинали читать и путались, Гена, который был уже в третьем классе, всеми силами старался им подсказать.

– Кто первым обратил внимание на его способности, увидел в нем большое будущее? И когда он оторвался от отчего дома?

– Первая учительница Гены Нина Егоровна Изъюрова отмечала его способности и говорила его матери: «Геннадия голова ведет к большой дороге, вы не мешайте ему, помогайте». Первые его школьные годы совпали с Великой Отечественной войной, гибелью отчима и началом работ в колхозе, так что от многих детских забав и развлечений приходилось отказываться. Каждое лето Гену назначали «пастушить» – пасти коров или телят. Потом прибавились и домашние работы в огороде и по хозяйству: заготовить дрова, починить забор, колодец вычистить, а то и выкопать новый на огороде, окно подновить – дел в деревне всегда хватает. И еще он начал ходить на охоту по своему родовому путику – дедовской тропе. Семилетку заканчивал в Часовской неполной средней школе, а после седьмого класса заодно с друзьями поехал в Воркуту поступать в горный техникум. Мальчишки провалились на экзаменах, а его приняли. Год учебы в техникуме, вдали от родной деревни, а главное – от матери, стали для него тяжелым испытанием. Кроме того, его, четырнадцатилетнего деревенского мальчишку, очень испугали шахты. После каникул он в техникум не вернулся. Учиться дальше не хотел, устав от голодной учебы в Часово, от года в Воркуте, но матери угрозами и уговорами удалось заставить его пойти в девятый класс.

В 12-й школе Сыктывкара его хотели принять только в восьмой класс, но он настоял на том, что программу восьмого уже прошел в воркутинском техникуме, и директору пришлось с ним согласиться. Анна Васильевна сняла ему угол, сколько могла, помогала деньгами, стала возить продукты из деревни. Зимой эта святая женщина рано утром выходила из дома, впрягалась в приготовленные с вечера большие санки с продуктами – мороженым молоком, морожеными ягодами, соленой капустой и картошкой – и отправлялась в свой 50-километровый путь пешком, поскольку автобусы в то время не ходили. Она шла берегом реки через Парчег от деревни к деревне, часто по снегу, без дороги.

В первый день проходила половину пути, ночевала у знакомых в Койтыбоже или в Слободе, куда хватало сил дойти, а наутро шла дальше и к вечеру второго дня доходила до Сыктывкара. Гена очень ждал ее. Мать готовила ему ужин, кормила досыта, до ночи они говорили, а утром Анна Васильевна снова готовила, чтобы еды хватило на несколько дней, и уходила в любую погоду домой той же двухдневной дорогой.

– Известно, что после школы Геннадий Анатольевич поехал поступать на сценарный факультет Института кинематографии.

– Да, но проучился год и бросил. И не столько потому, что жить было голодно, а потому, что ему не понравились и сам институт, и педагоги, и совсем не понравилась студенческая среда. К тому же он узнал, что в Москве есть Литературный институт, и решил, что там ему и надо учиться. Осенью 1951 года он снова поехал в Москву учиться уже в Литературном институте, пройдя в мае творческий конкурс. Но доехал только до Котласа. Там его обокрали, забрали все: документы, деньги, вещи, в том числе и новенький костюм, сшитый теткой Парук, – подарок от нее и от матери. Гена вернулся в деревню, но матери не рассказал почему. Она узнала обо всем от постороннего человека, односельчанина, ехавшего с ним из Сыктывкара на одном пароходе. Такой уж был у Гены характер: он никогда и никому не рассказывал о неприятностях, случившихся с ним по вине обстоятельств или по собственной глупости. Но по глупости он попадал впросак только несколько раз в жизни.

– Кого из педагогов Литературного института он вспоминал чаще других?

– Всю жизнь восхищенно вспоминал своего мастера и наставника по семинарам Михаила Светлова, который перевел и напечатал его стихотворение «Кукушка» в самом тогда главном и престижном литературном журнале – «Новом мире». Михаил Аркадьевич был не только очень добрым человеком, но одновременно очень требовательным к тем, кто занимался в его семинаре. Он мог подолгу слушать их стихи и подстрочные переводы, но, когда видел, что молодые поэты явно увлекаются формой стиха, часто в ущерб содержанию, всегда говорил: «Ребята, я старый еврей, и меня трудно чем-то удивить. Ищите и находите в поэзии свое, не похожее ни на что другое». Гену он отмечал и привечал, переводил и печатал, найдя в нем «свою ноту». Также тепло относился к Геннадию и Борис Ромашов, руководитель его дипломной работы. В семинаре «Советская драматургия», который он вел, была отмечена первая пьеса Гены «Где-то в тундре», напечатанная в журнале «Молодежная эстрада», а для защиты диплома он написал вторую пьесу «Мой друг Иван Игнатов».

– А как вы познакомились?

– Мы встретились на стадионе, куда я ходила заниматься гимнастикой. После очередной тренировки я остановилась возле беговой дорожки, на которой соревновались легкоатлеты. Были, кажется, республиканские соревнования. Победил красивый, кудрявый, черноволосый спортсмен с лицом явно восточного типа. Я тут же на стадионе сорвала несколько цветков и хотела бросить букет победителю, но поняла, что не доброшу, и попросила сделать это стоявшего рядом молодого человека. Он улыбнулся и выполнил просьбу. Это и был Геннадий.

Когда я вернулась домой, моя соседка по комнате сказала, что сегодня к ней придут в гости два молодых писателя и будет лучше, если я уйду из дома. Наскоро поев, я отправилась бродить по городу, а когда вернулась домой, веселая соседка сказала, что двух парней для нее много, поэтому она выбрала сегодня одного, а второго, Геннадия Юшкова, дарит мне. Гена в то время был настоящим стилягой: белая рубашка, пиджак цвета морской волны, серые узкие брюки и желтые ботинки на толстой подошве. Прибавьте внимательный взгляд карих глаз и открытую улыбку больших, мягких губ. Весь его облик говорил о большом уме и такте. Таким он мне запомнился. Когда соседка через несколько дней представила нас друг другу, мы улыбнулись, как старые знакомые. Не знаю, это ли называется «любовь с первого взгляда», но притяжение сразу возникло очень сильное. Вскоре мы поженились.

– У Геннадия Юшкова были близкие друзья? Кто был ему близок душевно?

– После окончания института он встретил в Сыктывкаре своего односельчанина Анатолия Изъюрова, с которым они когда-то жили рядышком в деревне Красная и дружили. Их связывала тяга к литературе и сочинительству. Оба сначала баловались словами, потом пошли серьезные стихи как у того, так и у другого. Они читали их друг дружке, обсуждали. Но больше всего друзья любили сочинять частушки и юмористические четверостишия, с которыми выступали на деревенских молодежных вечеринках. Позже Анатолий работал корреспондентом в республиканском радиокомитете, постоянно ездил в командировки по всему региону. Судьба его сложилась трагично: во время одной из таких командировок его убил бывший зэк. Остались жена и двое ребятишек – мальчик и девочка. Жена его, будучи умной и работящей, сумела вырастить прекрасных детей, дать им хорошее образование.

Анатолий Изъюров был единственным настоящим задушевным другом Геннадия, которому он смог открыть свою душу. На фотографии, которую Гена подарил ему в 25 лет, написано: «Толя, это я. Ты меня, конечно, будешь помнить со смешной стороны, ведь я не только других, но и сам себя умел обманывать. Но иногда я могу казаться (именно казаться, а не быть) умным и серьезным, как в данном случае. Так вот не суди, пожалуйста, по фотографии. Г.Юшков».

Вот такую интересную характеристику дает себе Гена в этих нескольких фразах. Что он веселый человек и любил смешить других – это правда. Мог обманываться в людях и не любил разочаровываться в них – тоже правда. Мог скоморошничать и говорить неправду: «Могу казаться, а не быть умным и серьезным». Однако когда я познакомилась с ним, он был очень уверен в себе, а главное – четко знал свой путь в жизни. Уже тогда он был энциклопедически образован, прекрасно знал русскую литературу с древнейших времен до современности, столь же подробно – мировую, и отлично разбирался в вопросах философии. Ему были очень близки взгляды испанского философа Хосе Ортеги-и-Гассета, особенно в вопросах национального единства. И он очень хорошо разбирался в географии – физической и экономической, а в политической был настоящий дока: знал не только все страны мира, но и все столицы даже самых маленьких и вновь образованных государств и «сдавался» лишь, когда речь шла о только что измененной их символике.

А вот надпись на фотографии, ее содержание и стиль полностью совпадают с манерой существования Гены: исключительная скрытность в сочетании с внешней обходительностью и кажущейся откровенностью. Все свои сомнения и переживания держал он не за семью, а даже за десятью замками и только иногда приоткрывал мне свою душу, когда ему было невыносимо больно. Так что с полной ответственностью могу сказать: никто в жизни не знал настоящего Геннадия Юшкова, и только талантливая Светлана Горчакова догадывалась, что скрытность его беспредельна, и поняла, что он никогда и нигде не проговорился о себе в своих произведениях.

Интересно, что эта черта характера передалась не его детям, а внукам. Когда внучка Маша училась во втором классе и учительница проводила анкетирование, на вопрос: «С кем бы вы поделились своей неприятностью?» – крохотная внучка ответила: «Ни с кем». Таковы и Аня с Никитой.

Всю жизнь Геннадий испытывал теплые отношения и к редактору журнала «Войвыв кодзув» Якову Митрофановичу Рочеву. Нельзя было не любить этого мягкого, доброго, внимательного и справедливого человека. Он был немногословным, несколько замкнутым, и его характер был очень понятен Геннадию. Практически по всем вопросам они находили общий язык и взаимопонимание. С годами росла их духовная близость, и если в 1961 году Рочев подарил Геннадию свой роман с посвящением: «Геннадию Анатольевичу Юшкову от старшего товарища по перу с пожеланием творческих успехов», то в 1969 году переизданный роман подписывается уже так: «Близким к сердцу моему друзьям Галине Евгеньевне и Геннадию Анатольевичу Юшковым с лучшими пожеланиями в жизни и труде».

Гена устроился работать в журнал в начале 1965 года скрепя сердце, он не хотел расставаться с «вольными хлебами», когда творил очень плодотворно. Но у нас изменились бюджетные отношения после рождения второй дочери, а литература не могла нас всех прокормить.

– С какими писателями поддерживал отношения Геннадий Анатольевич?

– У Гены всегда были очень хорошие отношения с писателями, которые старше его: с Геннадием Федоровым, Федором Щербаковым, Иваном Вавилиным, Василием Лекановым, Василием Лыткиным и особенно с Николаем Володарским. Он их признательно уважал. Они же видели его недюжинный талант и всячески старались поддержать.

Он очень любил и чтил Василия Васильевича Юхнина. Тяжело пережил минуты прощания с ним. За два дня до смерти Василий Васильевич захотел встретиться с Яковом Митрофановичем и с Геннадием. Домой Гена вернулся настолько потрясенный, что сразу не мог говорить. Потом рассказал: «Ты представляешь, пришли мы, нас провели в комнату, где Василий Васильевич лежал. Худой страшно, но взгляд ясный, спокойный. Он улыбнулся нам и стал что-то говорить, я сейчас не могу даже вспомнить, что именно, так потрясло меня его мужество. Он уже чуть дышит, видно, что легкие плохо работают. Конечно, устав так жить, он сейчас хочет только одного – скорее умереть и потому отказывается от кислородных подушек. И это при абсолютно ясном уме и памяти». Через два дня Василия Васильевича Юхнина не стало.

Большая многолетняя дружба связывала Геннадия Анатольевича и с Иваном Аврамовым в бытность его директорства театром драмы имени Виктора Савина. А начало этой дружбе положило письмо главного редактора журнала «Театр» Владимира Пименова, который знал Гену по Литературному институту, в годы его учебы он был ректором института. В своем письме Пименов просил поддержать молодого одаренного писателя. «Юшков знает жизнь, его пьесы не выдумка, а подлинная, настоящая правда», – так он написал о Геннадии.

Из четырех пьес Геннадия, написанных к тому времени, Аврамов выбрал пьесу «Макар Васька – сиктса зон». Премьера спектакля под названием «Озорник» состоялась только в 1963 году, но зато сразу последовала очень хорошая рецензия Анатолия Константиновича Микушева во всесоюзном журнале «Театр» под названием «Неисправимый весельчак». Спектакль шел с большим успехом как в Сыктывкаре, так и на гастролях театра по республике. Во время работы над спектаклем Гена познакомился с композитором Яковом Перепелицей, который написал музыку к постановке. Они стали друзьями и дружили много лет, до ухода Якова Сергеевича из жизни.

– Писатель поднимал темы, которые не могли не задевать интересы властей. Известно, что ему доставалось и за роман «Чугра», и за повесть «Женщина из села Вилядь». Не подвергался ли он прессингу со стороны соответствующих органов за свою честность и принципиальную позицию?

– Интерес, во всяком случае, они к нему проявляли. В шестидесятые годы советских людей стали выпускать за рубеж по туристическим путевкам. Мы с Геной купили недельный тур в Финляндию. Попросили мою маму, чтобы она приехала из Архангельска побыть неделю с Мариной. Но накануне отъезда Гена вдруг заявил, что не поедет, а на вопрос «Почему? В чем дело?» ответил: «Раздумал – и все». И уехал в Лемъю. Только через несколько лет он рассказал, что накануне поездки его вызвали в КГБ и предложили стать осведомителем. Он, естественно, отказался, тогда было наложено вето на его поездку. Когда в годы перестройки у Гены появилась возможность ознакомиться со своим досье, он увидел на обложке «дела» резолюцию: «Вербовке не поддается». Я горжусь его порядочностью и чувством собственного достоинства, знаю, что многие окружавшие нас люди, даже из тех, что считались нашими друзьями, были осведомителями и писали доносы на Геннадия.

Система осведомителей, о которой знали все здравомыслящие люди, работала.

– Геннадий Анатольевич переживал за будущее коми деревни, равно как и за состояние национальной культуры в республике, и достаточно открыто, невзирая на имена, говорил об этом с различных трибун. То есть он не опасался идти на открытый конфликт, если видел, что вопрос того стоил? Так ведь получилось и с Иваном Аврамовым?

– Иван Иванович обиделся на Гену после его статьи «Наш высокий долг», которая была опубликована в конце ноября 1965 года в республиканской газете «Красное знамя». В этой большой статье Гена говорил о положении национальной коми культуры в Коми АССР. В ней он, в частности, резко отозвался о заслуженных деятелях искусства, народных и заслуженных артистах Коми. К тому времени из театра ушел исполнитель главной роли в спектакле «Макар Васька – сиктса зон» Евгений Турубанов, а Иван Иванович не стал вводить на эту роль другого артиста. Гену это обстоятельство очень огорчило, ведь спектакль шел явно с успехом.

– Геннадий Юшков стоял у истоков создания общественной организации «Коми котыр», дважды был кандидатом в народные депутаты – СССР и РСФСР. Наверное, это отдельная тема из жизни писателя, слишком много всего произошло за эти периоды. Тем не менее время все само расставило на свои места: в Коми сократилось количество ИК – это был один из пунктов его программ, равно как и борьба с коррупцией?

– Гена всегда боролся с открытым забралом. Никогда в жизни не изменял своим убеждениям. На одной из предвыборных встреч он заявил, что ради победы не будет предавать партию и свой народ. «Как коммунист и коми писатель, я отдаю себе отчет в том, что не могу идти в ногу с теми, кто занимается травлей партии и кто против национального возрождения, и таким образом заранее лишаю себя тысячи голосов».

– Гена, – говорила я ему, – ты на каждую встречу с избирателями идешь, словно на заклание. Ты же говоришь, что независимо от того, изберут тебя или нет, все равно станешь добиваться реальных прав для Коми республики, слома грабительских отношений с центром, остановки варварского природопользования. Если знаешь, что не победишь, зачем тогда здоровье свое тратишь?

– А вдруг кто-то и поймет, что же ему надо делать? И может, кто-то вороватый призадумается?

– Ну, да. Разве что тот, кто украл книги в деревенской библиотеке, может, что-то поймет и красть больше не будет.

– Даже если один – и то стоит. Ты понимаешь ведь, что предвыборные встречи с избирателями дают мне возможность поговорить с народом, призвать его к чувству собственного достоинства. Это многого стоит, а что касается итогов голосования, то они и так уже ясны.

Гена стремился жить по нравственным законам чести и достоинства и надеялся, что его справедливые понятия об устройстве общественной жизни понятны и народу. Но практичное миропонимание коми народа не всегда совпадало с его взглядами на мир.

Выборы он, конечно, проиграл. С такими взглядами не мог не проиграть. Вот как он сам позже подвел их итоги: «У меня осталось грустное впечатление от некоторых встреч. Так еще низок политический уровень множества людей, несмотря на обрушившийся на нас поток информации, все еще довлеет привычка к разжеванному, упрощенному. Взять, скажем, правовую реформу. Почему-то всеми она воспринимается так, что с созданием правового государства «начальство будет взято за горло», а их это вроде бы не коснется. Нет, дорогие товарищи, всем придется жить в правовом государстве, не воровать, не «стучать», не искать лазеек, получать по труду. Я понимаю, что всем вышесказанным вызову возражения части читателей, но иду на это сознательно».

– Удивительно: повести, рассказы, романы, пьесы и всегда – стихи.

– Иногда мне казалось, что стихи просто преследовали его, являясь и днем и ночью. Когда появились в продаже маленькие диктофоны, мы купили такой, и он всегда лежал у него возле кровати. Стихи копились как-то потихоньку, и так же потихоньку выходили сборники стихов.

– А он посвящал стихи своей семье – вам, детям?

– Нет, стихотворений – откровенных признаний в любви ко мне у Гены нет, как нет и стихотворных признаний в любви к детям. О сокровенном он никогда не говорил. Но есть стихи-благодарности, в которых он говорит мне: «Совесть ты моя». Есть стихи и о нашей жизни с ним. Там есть такие строки: «На стремнину свой челн гоня, Не ищу, где потише волна, А когда я устану, меня Возле весел сменяет жена». А слова о любви – только в письмах и открытках в дни рождения.

Подготовила Марина ЩЕРБИНИНА

Фотография из личного архива Галины ЮШКОВОЙ